allah17 (allah17) wrote,
allah17
allah17

Categories:

Господи, спаси барабанщика!(С))



Я с первого по десятое января я сражался с неожиданно набросившейся на меня психопатией. Я как-то равнодушно отнёсся к наступлению нового года, даже раньше я был теплее к нему, а оказывается подсознательно, где-то там, очень глубоко внутри потухшего вулкана, надеялся, что что-то должно произойти, что-то произойдёт, что-то хорошее и как-то яснее станет жить.

Но внезапно оказалось- ничего подобного. А скорее даже не оказалось и даже не внезапно, просто продолжилось то, что и было.
Я люблю себя мысленно загнать в самый глубокий пиздец и воскресать оттуда, поэтому без преувеличения считаю себя морально очень устойчивым человеком, сильнее многих. Так глубоко как я, мало кто забирается. На большой глубине колодца сознания мысли уже не позитивные, они не обволакивают разум нежностью и любовью. Там живут мысли уроды и мысли мертвецы. Они сами иногда поднимаются наверх, когда у человека происходят плохие события в жизни. Но по доброй воле к ним спускаюсь почему-то только я. Сомневаюсь, что даже Георгий Андреевич уже спускается после своих многочисленных психиатрических приключений с сознанием. Может я даже живу у них там большую часть жизни. Но я не стал своим, они постоянно пытаются наброситься и разорвать меня на части. Дружбы у нас за долгие годы совместного существования так и не получилось. Возможно они стали даже злее.


И вот внезапно моё подсознание выкинуло странный фортель. Оно почему-то решило, что мой поезд, уже много лет идущий вперёд по рельсам, должен свернуть или вообще превратиться в самолёт. Или на худой конец просто остановится в красивом месте.

А когда за окном продолжились всё те же декорации покинутых деревень, не паханых полей и брошенной техники наших давным-давно разбитых реальной жизнью войск надежды, оно вздыбилось. Рвануло стоп-кран и поезд изогнулся гармошкой, норовя слететь с рельс.

Это оказалось пороховым зарядом под воротами моей такой надёжной крепости. Взрыв снёс с петель створки и разметал худо-бедно охранявшие проход шахматные фигурки защитников. В образовавшийся пролом хлынула непроглядная чернота, по сравнению с которой обычный уголь мог показаться светлым морским камушком.

Я ничего не делал, просто стоял на командном пункте и смотрел на разворачивающееся сражение внутри своего сознания. Обманывать и тешить ложными надеждами я себя не любил, обращаться к спецсредствам тоже. Такие вещи надо одолевать глаза в глаза. Но не одолевалось. Сперва я думал, что всё продлится три дня. Потом шесть. Я как алкоголик обещал себе, что завтра уже всё. А чернота всё не уходила, вихрем закручиваясь возле домиков. Из неё к защитникам тянулись чёрные руки печали и выхватывали их из строя. Требовалось перекрыть приток черноты, но он никак не перекрывался, умудряясь питаться из каждого прожитого дня.

И точно ответить на вопрос: "Что же Вадим Сергеевич тебя блять не устраивает?" я не мог. Всё по-немножку, но по совокупности вся эта забортная вода тянула мой линкор на дно и помпы не справлялись, а о том, чтобы заделать пробоины я уж давно и не мечтаю.

Не понятно, что же всё-таки повлияло на это. Я в прошлом году не отдохнул не денёчка, все резервы свободного времени бросив на шахматы, а шахматы это не совсем игра и это не отдых. Это постоянно умственное, а когда речь идёт о игре с людьми, то и нервное напряжение. Настроение в основном регулируется турнирными шахматными баталиями. Если понравилось как сыграл-до конца дня доволен. Если нет-даже разговаривать не хочется. До сих пор странно-почему. Не хочется ни с кем говорить и никому писать). И тоже до конца дня.
Дома обстановка так себе, на работе тоже дурдом. Хер знает.

На утро после сна всё казалось нормальным и спокойным, но как только начинался контакт с внешним миром, меня начинало выворачивать от ощущения, что вот так всё дальше и пройдёт, ни шатко ни валко и ничего другого просто уже не будет, ни-че-го.


А внешне это происходило так: Вот я сижу, а тут ррраз-и из обоих глаз разом вытекли две слезы, и пробежали по щекам. Я утыкаюсь лицом в руки и прерывисто втягиваю в себя воздух. Также прерывисто и хрипло выдыхаю. Потом утираю лицо ладонью и слегка улыбаюсь от осознания того, что у меня возможно едет крыша. Через пол дня происходит тоже самое... Стратегия всегда одна и таже. Перевести тоску в грусть. Тоска вредит здоровью, а грусть нет. Грусть это моё обычное состояние, пограничное состояние, да, но стабильное и привычное.

И на десятый день всё прошло. Девятого ещё чувствовалось, как дворники моего местного жэса мётлами разгоняют по уголкам души остатки темноты, плотники идут ремонтировать ворота, а к вечеру десятого, я снова ощутил полный покой и самурайскую гармонию.
Сейчас уже всё это кажется довольно странным.
Пусть ещё здесь останется отрывочек из книги, тоже по моему мнению подходящий к тому, что со мной происходило.

Полковник Бухгольц с несколькими офицерами тоже забрался на крышу своей землянки. Командовать было поздно: никто не услышит ни голоса, ни горна, ни барабанного артикула. Бухгольц просто ждал итога: куда качнётся чаша весов? Он выпрямился во весь рост и, деловито прицеливаясь, стрелял из ружей. Бесполезные сейчас вестовые и ординарец Тарабукин торопливо заряжали мушкеты, подавали ему и принимали пустые на перезарядку. Рядом с Бухгольцем, заложив руки за спину, стоял майор Шторбен. Он спокойно наблюдал за развитием событий, словно был в штабе перед ландкартой.
— Капитуляций нигде не замечаю, Иван Дмитриевич, сухо сказал он.
— Молодцы солдаты, — с чувством ответил Бухгольц.
— Ещё не всё потеряно. Думаю, ежели возможно было бы прекратить пополнение противника, гарнизон получил бы авантаж.
— Тарабукин! — прижимая приклад к щеке, позвал Бухгольц. — Найди любого офицера, у которого есть в подчинении хотя бы полбаталиона, пусть предпримет дескурацию к воротам.
— Слушаюсь! — подскочил Тарабукин.

А наступление джунгар остановил поручик Кузьмичёв. Каким-то чудом в суматохе он сумел собрать своих солдат и сержантов, вывел их на плац и выстроил плутонги в несколько рядов, будто на экзерцициях. Галуны его мундира поблёскивали даже в темноте. Он зло и звонко выкрикивал приказы и махал саблей, словно отсекал сомнения в успехе.
— Полка! Патрон! Дуло! Мушкет! На взвод! Цель!
Солдаты дружно рвали зубами бумажные патроны, сплёвывали порох и орудовали шомполами. Единое для всех воинское дело укрепляло веру в собственную силу, способную отразить любой натиск.
Конные степняки попёрли из проулка на плац, как дым из трубы.
— Пли! — скомандовал Кузьмичёв.
Залп — перестроение — залп — перестроение — залп — перестроение — залп. Плутонги, сменяя друг друга, неутомимо поливали огнём противоположную сторону плаца, и степняки никак не могли преодолеть эту преграду: кони кувыркались, ржали и падали, убитые воины вылетали из сёдел и волочились на стременах. Безостановочная мощь слаженной ружейной пальбы казалась нечеловеческим действием, противостоять которому невозможно. Джунгары попятились обратно в проулки, сбиваясь стадом, которое с крыш кололи ба-гинетами и обстреливали другие солдаты. Грозный прежде натиск джунгар превращался в гибельную давку среди своих.
А ординарец Тарабукин не нашёл никакого офицера с полубаталионом, но наткнулся на поручика Ваню Де-марина, который с двумя десятками солдат оборонял пороховой погреб.
— Ванька! — вцепился в него Тарабукин. — Иван Ми-трич велел ворота перекрыть, иначе погибель! Бери служивых, и туда!
— Вон там капитан Рыбин дерётся, у него народу втрое больше, и драбанты шведские! — ответил Ваня. — Беги к нему!
— Убьют, не донесу приказ! Иди ты!
Приказ Бухгольца означал верную смерть, но Ване почему-то стало легче: значит, Иван Дмитриевич ещё руководит сражением; значит, есть воля, управляющая сопротивлением и устремлённая к виктории.
Ваня с солдатами переметнулся к куртине и по боевому ходу устремился в сторону ворот. Увидев какое-то осмысленное движение, возглавляемое офицером, другие солдаты тоже присоединялись к отряду Вани Дема-рина.
Створки ворот были сорваны напрочь; одну гранатой разнесло на еле скреплённый ворох изломанных досок, другую отбросили и затоптали. В проходе грудами лежали убитые караульные, убитые джунгары и убитые кони. Степняки скакали в ретраншемент прямо по трупам.
— Бьём двумя залпами первый-второй по моей команде! — распоряжался Ваня. — Завалим просвет мертвецами, по-другому не получится!
Солдаты изготовились, подняв ружья.
Ваня выждал, когда в проём, толкаясь, протиснулись сразу несколько всадников, и крикнул:
— Огонь!
Первый залп скосил всех, кто был в проходе. Джунгары, подпиравшие сзади, не смогли остановиться, — их скосил второй залп. Ворота перегородил шевелящийся, вопящий вал из людей и лошадей. Солдаты бросились к этому валу, чтобы добить раненых штыками, полезли по телам.
— Закидывай, чем есть, ребятушки! — отчаянно командовал Ваня и сам схватил за ноги какого-то мертвеца.
Солдаты тащили и швыряли в кучу и людей, и доски, толпой запихивали наверх мёртвых лошадей, волокли рогатки. Из страшной горы торчали руки, ноги и головы, и кто-то внутри этой горы ещё жалобно стонал. Снаружи джунгары вертелись перед воротами, но не могли преодолеть препятствие, да и кони шарахались от запаха смерти. Вход в ретраншемент был перекрыт.




Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 72 comments